ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.

Вторые сутки моросит жидкое серебро — дождь, возможно от этого и настроение какое-то средне-серого колорита. Да и недавний сон бередит воображение. Засыпая, я забыл снять очки, но это и помогло лучше разглядеть кадры моего сна. Громадный богомол (а возможно — кузнец) недвижно лежал ногами вверх на дощатом подиуме, а собаки — карлики — суетливо рвали на нем куски жёсткого мяса. Ну, прямо театральный эпизод сюрреализма. Свет невидимых софитов мягко высвечивал из темноты эту суету. Так зафиксировал диоптрий моих очков зазеркальное отражение моего не совсем оригинального постулата — «агрессивный примитивизм», определяющий  результат некоей глобальной стандартизации надлома практически во всех сферах нашего миробытия. Искривление коренных основ мироощущения через раковый наш разум разрушает тело древа жизни, и если оно и не завянет, то болезнь очевидна и особенно от избытка нашей самовлюблённости через лозунг — «повышение жизненного уровня» — то есть стремление к безграничному наслаждению материальными сверхдовесками, где размыты контуры дозволенного и необходимого. И возникает робкий вопрос: возможно причиной этому служат растворённые в кислоте нашего эгоизма понятия «любовь, истина, вдохновение»?.. Да, около ста лет тому назад Н.Н. Пунин сказал: «Художника нужно не только любить, но и вдохновлять…». Лаконично и мудро сказано, и если любовь (трудно объяснимое) еще можно осмыслить, хотя бы на примерах классических абзацев, то с вдохновением несколько сложнее. Что это за темень? Кто и как должен вдохновлять художника, человека вообще? Конечно же, это — МУЗА — создание таинственное, возвышенное, благоволящая лишь к избранным, и в отсутствии сей дамы — жизнь, искусство, творчество  —  не более, чем ремесло.

Максима Светланова судьба одарила не пастеризованной дамой сердца, а самой настоящей, реальной музой, но это случится позже, вернее, в назначенное время и, конечно же, вне миражей пассивного ожидания художника. Как известно с незапамятных времён, крылья духа художника сотканы из таинства стихий, но чтобы сотворить крылья подобного качества, ему как через символическое сито нужно просеять всю суету бытия, оставив для себя самое главное, возможно, единственное свечение. Не смотря на жизненные вьюги, холод равнодуший, капканы ошибок, Максим прошел испытания через стихию мечты, стихию гармонии, стихию света, стихию таинств…

СТИХИЯ   МЕЧТЫ.

Дух предков. Рождение плазмы.

День и ночь формирования. Попытка полёта.

Анархия желаний. Ломка крыльев.

Образно говоря, шар — идеальная космическая фигура как с точки зрения физико-материальных факторов, так и в плане духовно–таинственного  содержания. Всё зависит от задач микрориторических рассуждений. Неустойчивость геометрии шара — судьба вечности, полёта истин… Качество шара и его магия зависят от вдохновения мастера-создателя; на его поверхности возможно прорисовать массу линий, тотемов, заклинаний. Суть не только и не столько в форме (солнце, желток яйца, планеты), но в таинстве межкосмического их генезиса и предназначенных сверхзадач. Условно всё это может быть соотнесено и к человеку — линии жизни и поисков, духовная аура, среда его формирования как личности, система его бытия и мышления, возникновение корневой энергии — всё это, переплавляясь, от эмбриональной наследственности до седовласой мудрости, формирует носителя истин. Возможно, переломным судьбоносным фактором в творческом пробуждении художника является его встреча с Гуру, либо удар всевышне-посланной благотворной молнии; Муза может появиться позже… Максиму Светланову в начале творческой жизни довелось быть активным участником «мятежной» группы художников книги в Узбекистане, выступивших против пассивного иллюстраторства и традиционно-элементарных технических приёмов исполнения «картинок». Ставились не только дизайнерско-конструктивные задачи межстрочного прочтения текста, отражения философской сути произведения, но и обращения к сложным техникам — гравюре, литографии, оферту, расширения технических границ традиционных техник. Шла напряженная работа над новыми принципами комплексного осмысления книжного организма, и что очень важно, формировалась среда молодых художников, серьёзные заявки на это подтверждались результатами конкурсов и выставок различных уровней; формировался образ книги, присущей данной группе художников, уже составившей лидерство не только среди республик Средней Азии, но и стабильные и значительные результаты на всесоюзном уровне. Конечно же, в каждом индивидууме структурно заложена мозаика различных творческих данных, и главное — не создание отдельно удачной вещи, но пробуждение энергии импульса к пониманию идеи созидания вообще, открытий, новаций, откровений, естественно, не по вычерченной схеме, но в динамике постоянных поисков. И ещё, кроме этих качеств, Максим усвоил не менее важное понятие — творческое мужество художника, где взлеты и падения не признак бессилия, беспомощности, но еще — способность отстаивать свои творческие принципы при любых соблазнах и конъюктурах.

После романтического цикла иллюстраций к «Афганской поэзии» Максим Светланов некоторое время метался от темы к теме, от графики к живописи, от издательства к издательству, участвовал в выставках. Кризис интеллектуального феномена ещё не наступил, но уже начало просматриваться ослабление системы всеобщего издательского патроната в книго-иллюстративной сфере, исчезал и контроль тенденций и уровня оформительского творчества, нарождавшийся рынок упрощал и понижал существовавшую профессиональную планку книжного искусства. Эстетические категории постепенно нивелировались. В творческой среде наступил эдакий всеобщий разброд, растерянность; многие взрослые дети переломного периода не выдерживали тектонических сдвигов, требований рынка. Максим  продолжал  иллюстрировать книги, писать холсты, внутреннее психологическое напряжение росло, осознавалось, что необходимо продолжать полёт, но крылья не поднимали выше освоенной высоты, а сознание уже требовало иного качества мышления. И в это время он создаёт в эскизах один из первых, значительных, но, к сожалению, неосуществленных проектов — книгу-сказку «Репка». Он вносит усложненность в простоту сюжета сказки, развернув, параллельный земному подземный мир, где росла репка в окружении полноценной подземной жизни растений, животных, насекомых. Это стало его, скрытой до времени, переломной идеей иного мышления в искусстве книги и не только. И стало ясно, что внутреннее бурление не остановить и это на всю жизнь. Судьба уже заготовила бесконечный чистый свиток, в который Максим должен рано или поздно внести свой многотрудный творческий автограф и для начала необходим некоторый решительный поступок к этой цели… И состоялось сожжение графики, холстов… Эдакая языческая жертва в знак приобщения к иной судьбе пилигрима в жизни и творчестве.

СТИХИЯ ГАРМОНИИ.

Бездорожье пилигрима. Начало ощущения судьбы.

Гармонизация сомнений. Энергия кубического зеркала.

И всё же, сожжение холстов лишь условный ритуал, символический жест благодарности вчерашнему дню, но и знак решительного порыва прямой зависимости от неких познанных приёмов, стандартов, своеобразный огненный Рубикон.

Странствия по миру… Иные страны, традиции, народы, новые ощущения и темы в живописи, сложносработанные книги. Временная конъюнктура сюжетов быстро растворяется, уступая место программным циклам холстов с определившимися философско-колористическими задачами. Именно в этот период творчества Максим осознаёт органическую необходимость взаимной соподчиненности различных составляющих живописных работ: идеи, колорита, стилистики, манеры письма, эмоциональных задач и т.д. Серия работ ностальгической умиротворённости, окутанной коричнево-охристым колоритом с пастельным касанием цвета и мягкими пятнами золотистого освещения, создают блюзово-элегическую атмосферу и уже начинает просматриваться иная культура художественного мышления с приближением к уровню вибрации подсознания, настраивающей на проникновение в зазеркальное пространство холста.

Бесконечно наплывающие идеи в контексте с пробуждением активности жажды творчества способствуют Максиму в создании книг для детей в искристых самоцветах колоризма. Их композиционная усложнённость не знает усталости мышления, пробуждаются удивительные резервы новых идей; исчезла некая, возникшая в сложнодорожном прошлом, интеллектуальная агрессивность, уступив место пространству камерных диалогов личной жизни в холстах с прозрачным цветистым колоритом — ощущение ритма скромного ситца; сюжеты ненавязчивы и вне конфликтов и раздоров с окружающим миром, незамысловатые поэтические метафоры тактично сопутствуют мягкой драматургии сюжетов с отличным от бытовизма собственным миром художника. И ещё, осознанно-завоёванное им с годами право на состояние быть дождём, огнём, закатом, пеплом, пантерой, океаном, светом, монахом, слезой… Художник словно заключает контракт на жизнь, на свободу творчества, на счастье. Обретённые ценности уже не согласуются с понятием плоскостопного зеркала сослагательного отражения и возникает иной образ — кубическое зеркало, вбирающее и отражающее энергопотенциал шести сторон света. Да, света! Да! Существует особый мир — пространство света и уже судьба пилигрима на перепутье к этому пространству у моста «эмигрант — иммигрант», и как бесконечен и короток этот мост заблудшего путника. Мудрость непокорна эмоциям… Возвращение в свой мир,

в свой дом, в своё духовное пространство…

СТИХИЯ СВЕТА.

Разрушение моста. Драматургия влюблённости.

Света — свет — свечение. Предчувствие потерь.

Ночь после ночи.

Если не разрушить построенную тобой временную переправу, то возможен соблазн повторно перейти на чужой берег, но художник уже знает, что не опустошен годами странствий — он уже слышит, как по-разному шумит океан днем или ночью, он уже видит, как по-разному воспринимается горение свечи в таверне или в храме; он уже познал благосклонность светлой музы. Просеяв через сито испытаний все излишки бытожизненного скарба, в нём остались принятые и понятные ему ценности: архитектурно-духовная песнь монастырей, мягкая стеснительность скромных деревень, темпераментные ритмы городов, манящая прохлада туманных зим, хруст скрытых слёз, потоп любви и вдохновения. Художник равнодушен к дезертирам творческого олимпа, к блеску удачливых ремесломастеров и, вообще, к суете гладиаторов от искусства. В нём не прижился вирус денежной зависимости. На распутье рыночного товаротворчества он избирает категории красоты, гармонии, романтики, в нём не утихает состояние постоянной влюблённости. В сюжетах картин на некоторое время поселяются беспокойные городские ритмы,  анархия   архитектурных всплесков  с несколько агрессивным колоризмом — естественная реакция художника на острые грани внутреннего несогласия с системой непредсказуемости и случайностей рыночной суеты. И все  же проблематика бытия и социума вне зоны глубинных интересов Максима Светланова. Происходит активное возвращение в свой мир; в работах всё ярче проявляется стремление быть счастливым; внешне активные изобразительные импульсы трансформируются в иную тонкую светоносную драматургию по неписаным этимологическим канонам: СВЕТА — СВЕТ — ОСВЕЩЁННОСТЬ — СВЕЧЕНИЕ — СВЕТОЦВЕТ — СВЕТОСВЕТ… Камерные сюжеты упрощаются до интимных мизансцен, композиции обретают структурную лаконичность, колорит подчинен локальным отношениям, минимализируется количество красок, манера письма сводится до акварельной прозрачности. Внутренняя свобода, раскрепощенность, влюбленность позволяют художнику романтически воспринимать мир: сельский дом с синими грустными окнами, букеты цветов с задумчивыми песнопениями, слившуюся в двуединую элегию в танго пару влюбленных, тарантас в движении степенности проплывания рыб, почти бестелесная прозрачность белых лошадей, осень в золотом потопе умиротворения… Все растворяется в свету и все возникает из света — светоносный поток и в уютном чаепитии, и в зимних катаниях, и в тумане библейских таинств. На многих полотнах доминирует влюбленный художник в объятиях с повенчанной единственной музой — явствует ощущение их счастья, единения душ, их отстраненности от окружающего мира. Все это словно камерный театр миниатюр, где двое влюбленных вместили целую жизнь в лаконичные мизансцены счастья и духовного комфорта, где элегантность страсти не растрачена и не раздроблена беспощадным временем.

С первых шагов своего творчества Максим Светланов старается избегать изобразительного вакуума, а намеченные еще в ранних работах касания холста светом, со временем преобразуются в свечение; сюжетно-событийная драматургия трансформируется в интимный психологизм, а философию жизнелюбия все чаще ранит предчувствие потерь… Какая грусть в глазах прозрачно-белых лошадей; а сердцебиение старого граммофона тревожит тающую полутень реальности танго; и какая безысходность в сине-холодном вое волков… Знак неотвратимости беды. Чаша весов судьбы неустойчива как грусть безличных предложений. Возвращаются ли музы? Существует некая скрытая связь мгновений от доэмбрионных древностей будущего человека и до угасания памяти о нем. Возвратится ли муза в осознанное одиночество художника?

СТИХИЯ ТАИНСТВ.

Где ты Руфь? Страсти абстрагированного вакуума.

Перепутье отшельника. Порог мудрости. Изначалье таинств.

На стыке вневременья  без антагонизма сосуществования тени и света — почти вечная осень, озолоченная колоритом мудрого умиротворения — образ последней встречи, последней встречи, последней песни, последнего объятия, стремление удержать уходящий миг единения… и написано все это рукой ли художника, либо тревожной его душой?

Где ты Руфь? После погасшего света, когда ни звезд, ни собеседника, ни стона, даже отсутствие видимости ночного океана — лишь темень и шум волн в ответ на боль этого вопроса. Но будет пройдено и это трудное перепутье душевного отшельничества и придет очищение через испытания полутуманов абстрагированного вакуума. Нужно время. И опять возвращаться к себе, но каким путем и каким обновлением? Нельзя опускать себя до опустошенной усталости…

Кисть, как бы по велению свыше, рассыпает по холсту прямоугольники миниатюрных эмоций — где-то намеки на предметность, где-то провалы цветных квадратов, обрывки крыльев, фрагменты микромира подсознания и все в колорите колючих акцентов, но это не абстрактные страсти если взгляд спотыкается об обнаженные корни недавней боли художника. Это структурная мозаика сопротивления, смальты которой нужно собрать и упорядочить в предисловие продолжения своей творческой судьбы. Последний холст из этой серии написан в кружевах белого колорита по белому холсту как символ пробуждения и возвращения из больного сна.

В который раз в творчестве Максима психо-эмоциональное его состояние находит органичное и естественное отражение в его работах!  Его снова захлестывают идеи  новаций театральных постановок, оригинальных проспектов, телепередач, издание журнала, сериалов, кинофильмов, проекты книг — откуда этот энергетический поток? Как блудный сын, он возвращается в мир книги, возвращается, умудренный многотрудным опытом, возвращается, чтобы создавать интеллектуальный мир книги, жить этим миром, осваивать глубинные внутрицеховые параметры книжного мышления.

Через какое-то озарение возникает идея проекта «Тайны Ветхого Завета», возможно в нескольких книгах, и скорее всего не прямое иллюстрирование, возможно и текст должен быть научно-исследовательским… Слишком много вопросов, но идея стала наваждением, хотя не находит понимания даже у многих профессионалов, книги которых зачастую страдают болезнями китчево-эффектной хромоты, а взлет технологизма полиграфии достаточно успешно макияжирует некий смутный образ этих книг. Максим настойчиво, через жесткий отбор, формирует свою среду художников, дизайнеров практически ради освоения проекта «Тайны Ветхого Завета». В процессе напряженной работы свои же, казалось бы, ясные идеи отвергает или переплавляет в иные сплавы; совершенствуется структурный стержень текстовых разворотов, функциональный дизайн обретает внутреннюю ритмику, конкретизируется симбиоз разнотемпераментных, разнохарактерных, разностильных решений в каждой из семи книг; сдвигается культура мышления, метафоричность содержательности, многослойности философии библейско-космических пространств,  где академическая  созерцательность иллюстрирования уступает место углубленному субъективному путешествию в это пространство, создавая эпическую  иллюстративную  энциклопедию  подсознательного  общения — это иная территория просветления, своеобразная перпендикулярная параллель тексту. Максим Светланов — как базис несущей конструкции, как родитель проекта — принципиален не только в выборе творческого актива, но и в достижении конечных результатов типографики. Несомненно, важнейшим его достижением является создание талантливой микросреды художников, без сожаления отдающий им не только идею своего проекта, но и подвижнический свой запал, и сам принимающий активное участие над непосредственной работой в каждой книге. Конечно же, все книги «Тайны Ветхого Завета» — издание элитное с отсутствием эффектно-поверхностной патины. Это издание — попытка подсознательного проникновения в известно-незнакомый мир библейских энергоистин, это интеллектуальный мост между берегами разных континентов религий и народов, это итог многолетней творческой исповеди художника.

НЕ ПОСТСКРИПТУМ.

Планетарная пылинка истины, естественно, не измеряема массо-формой, но невидимым порывом скрытого энергопотенциала духа, понятного лишь родственным плазмам — это иная территория культурного пространства. Особенностью творческих исканий Максима Светланова является их органичная соподчиненность психо-эмоциональным градациям художника и каждый цикл его работ — это его миницивилизация, сакральный диалог на уровне камерных живописных фраз, а неожиданные его новые проекты в различных областях творчества — истинное подвижничество и невольно возникает вопрос: бесконечна ли эта пульсация? Не думается, что правомочно определение «современное искусство» или «нафталинное» — это ближе к  терминам технологизма,  но как и кто должен определить что это — ART LONGA — сам ли творец, критики, время? Вероятнее всего для художника это не столь значительно, тем паче если он уверен, что результат творчества — это вдохновенное производное от нематериального таинственного потока и не тиражированный продукт, тем более, когда художник не рафинирует творческие реверансы на потребу вороха коммерческого клада, либо замшелым вкусам многих art дилеров. Скрытый код творческих исканий Максима Светланова на самом деле весьма прозрачен — он не требует заумных расшифровок либо узкоцеховых референдумов на прочность, нужно просто на уровне подсознательного общения войти в диалог с внутренним миром художника…

Иван Кириакиди, художник-график

Из каталога выставки 2017 года в галерее ”Кино”, Москва